Стать для кого-то целым миром

 Утром, собираясь к стоматологу, я вздыхала. Настраивалась. Понимала, что предстоит не очень простой визит.
Полишка услышала мои хоть не громкие, но тяжелые вздохи, тут же подошла, взяла меня за руку и сочувствием поинтересовалась:

— Ба, ты что?
— К врачу собираюсь. Он мне будет зубы лечить.
— Ба, тебе страшно? – спросила, точно ухватывая мои переживания.
— Наверное, да.

— Знаешь, я не могу с тобой пойти, мне в садик нужно, — как-то по-взрослому с досадой на свою ежедневную занятость посетовала она.
— Я понимаю, родная. Спасибо тебе за поддержку. Я справлюсь сама. В этом ты мне можешь доверять, — сказала я, благодарно улыбаясь и одновременно рефлексируя – не грузим ли мы чем-то ребенка, что она с такой горячей готовностью откликается всей собой.  (читать дальше…)

 

Пространство диалога

Летний вечер. За столиком сидят двое. Они разговаривают. Со стороны их беседа выглядит оживленной.

Часто в тесноте кофеин становясь невольной слушательницей и свидетельницей таких разговоров, вдруг ловлю себя на том, что вряд ли происходящее рядом можно назвать диалогом.

Тем диалогом, о котором Мартин Бубер говорил, что даже самая оживленная беседа еще не диалог, для диалога порой не нужны ни звуки, ни даже жесты.

Как часто в разговоре двоих звучат два монолога, едва проникающих в ум и сердце собеседника.

Люди по самым разным причинам: от нежелания, страха до неумения и непонимания ограничивают себя в общении с другим, произнося свой монолог, попадая в паузы. Монолог безопасен, по сути произнесенный из закрытой позиции, он даже не обращен к другому, нет надобности соотносится с тем, как затронули твои слова другого и быть затронутым в ответ.

Он позволяет оставаться на своей позиции, на своей точке зрения, рассуждая о чем-то и сдерживать влияние другого, может быть опасного влияние, которое может поколебать или изменить это мнение, себя самого. (читать дальше…)

 

Без права доступа

Так случилось, что один мальчик Петя был чрезвычайно чувствительным человеком. Казалось, что Петя родился без кожи, так многое в жизни его трогало, задевало, ранило.

Выброшенный котенок, который прибился к помойке – больно.

Увядание цветков – больно.

Шутки многих – тоже больно.

Вот даст тетя Юля конфету, а потом потянет его за ухо и скажет сама с кривой разъехавшейся по обвислым щекам улыбкой: «Кушай конфету, да, смотри, не толстей, а то вон ноги у тебя уже какие толстые, как бутылки. Как ты на них бегать будешь? Задразнят тебя — увальня мальчишки, будешь потом сопли кулаком утирать».

Больно, обидно Пете. Страшно ему.

А бабушка тут же заступиться за Петю: «Это он фигурой в покойного деда пошел. Дурак дураком. Царство ему небесное»

И Пете снова больно, обидно. И не понятно: кто из них дурак. То ли Петя, то ли дедушка Толя, который делал с ним бумажные кораблики. Наверное, оба она дураки в этой жизни.

И от мамы, и от папы слышал Петя похожее, что сильно ранило, а потом это долго болело, не заживало, потому что появлялись новые ранения на старых местах. (читать дальше…)