Мама, ты когда придешь

Мама ты когда прид шь

На семинаре Лора Корбей привела пример того, как по-разному может звучать один и тот же вопрос: «Мама, ты когда придёшь домой?»
И это не только про интонацию, а про смысл. Про то, что ребенок, человек переживает, какими чувствами он наполнен, когда спрашивает. Что на самом деле он хочет узнать.
В детстве «Мама, ты когда придёшь домой?» — конечно, будет сказано с любовью, но там будет присутствовать и тревога за себя, растерянность перед миром. С мамой безопаснее, надежнее, радостнее.
Подростковое «Мама, ты когда придёшь домой?» — это больше про время своей свободы, когда я хочу узнать те временные рамки, в которых ограничен приходом родителей, чтобы успеть встретиться с друзьями или сделать какие-то личные дела.
С каждым годом взрослой жизни «Мама, ты когда придёшь домой?» Все больше наполняется заботой и тревогой за родителя.
Так мы растём, так меняются наши вопросы.

 

Сколько тебе ложек сахара

upl_1497037072_2244Материал сессии, с любезного разрешения клиента:

«Понимаете, иногда в доме повисает тяжелое молчание. И оно такое тяжелое, густое, и такое громкое, что его не заглушить ни какой музыкой, никак не перекричать. И когда такого непроговоренного между нами накапливается так много, что кажется смысл всего этого вовремя несказанного затыкается в паузах между простых фраз, которые мы бросаем друг другу, как опытные теннисисты:

— Пожалуйста, свари кофе!
— Совсем нет времени…давай, сегодня ты?
— Пожалуйста, нажми кнопку. Разве это так сложно?
— Слушай, ты не замечаешь, что сегодня с утра мы очень разные?
— Разные?
— Да?!!
— Совсем-совсем разные?
— Да?!
— Ну, если мы такие сегодня разные, то давай, разведемся?
— Как это?
— Ну, хотя бы на сегодняшний день? Разведемся на день. Как?
— Ха, а если мне понравится?
— Что тебе понравится?
— Разведемся — понравится!
— Сколько тебе ложек сахара в кофе?»
______
Вот такие шедевральные диалоги, хоть книги пиши:)

 

Обыкновенная порядочность

picture«На девятнадцатом году революции Сталину пришла мысль (назовём это так) устроить в Ленинграде «чистку». Он изобрёл способ, который казался ему тонким: обмен паспортов. И десяткам тысяч людей, главным образом дворянам, стали отказывать в них. А эти дворяне давным-давно превратились в добросовестных советских служащих с дешёвенькими портфелями из свиной кожи. За отказом в паспорте следовала немедленная высылка: либо поближе к тундре, либо — к раскалённым пескам Каракума. Ленинград плакал.

Незадолго до этого Шостакович получил новую квартиру. Она была раза в три больше его прежней на улице Марата. Не стоять же квартире пустой, голой. Шостакович наскрёб немного денег, принёс их Софье Васильевне и сказал: — Пожалуйста, купи, мама, чего-нибудь из мебели. И уехал по делам в Москву, где пробыл недели две. А когда вернулся в новую квартиру, глазам своим не поверил: в комнатах стояли павловские и александровские стулья красного дерева, столики, шкаф, бюро. Почти в достаточном количестве.

— И всё это, мама, ты купила на те гроши, что я тебе оставил? — У нас, видишь ли, страшно подешевела мебель, — ответила Софья Васильевна. — С чего бы? — Дворян высылали. Ну, они в спешке чуть ли не даром отдавали вещи. Вот, скажем, это бюро раньше стоило… И Софья Васильевна стала рассказывать, сколько раньше стоила такая и такая вещь и сколько теперь за неё заплачено.  Дмитрий Дмитриевич посерел. Тонкие губы его сжались. — Боже мой!.. И, торопливо вынув из кармана записную книжку, он взял со стола карандаш. Сколько стоили эти стулья до несчастья, мама?.. А теперь сколько ты заплатила?.. Где ты их купила?.. А это бюро?.. А диван?.. и т. д. Софья Васильевна точно отвечала, не совсем понимая, для чего он её об этом спрашивает. Всё записав своим острым, тонким, шатающимся почерком, Дмитрий Дмитриевич нервно вырвал из книжицы лист и сказал, передавая его матери: — Я сейчас поеду раздобывать деньги. Хоть из-под земли. А завтра, мама, с утра ты развези их по этим адресам. У всех ведь остались в Ленинграде близкие люди. Они и перешлют деньги — туда, тем… Эти стулья раньше стоили полторы тысячи, ты их купила за четыреста, — верни тысячу сто… И за бюро, и за диван… За всё… У людей, мама, несчастье, как же этим пользоваться?.. Правда, мама?.. — Я, разумеется, сделала всё так, как хотел Митя, — сказала мне Софья Васильевна.

Что это?.. Пожалуй, обыкновенная порядочность. Но как же нам не хватает её в жизни! Этой обыкновенной порядочности!»

(Анатолий Мариенгоф)

 
12